В предыдущей статье мы рассказали о масштабных планах идеологов и вдохновителей Речи Посполитой во главе с паном Пилсудским, касающихся территорий современной Украины и Белоруссии, ранее входивших в состав Российской империи и именуемых в польской историографии «восточными кресами». В 1920–1930-х годах, при Пилсудском, в Польше окончательно оформилась концепция внешнеполитического выбора: вместо антинемецкой «Пястовской идеи» возвращения земель на запад от польской метрополии, появилась так называемая «Ягеллонская идея», ориентированная на экспансию на восток — в Литву, Белоруссию и Украину — с целью создания вокруг Польши империи. Главным соперником выступала историческая Россия, а целью — завоевание её окраин и даже частей метрополии на Юге, в Поволжье и на Урале. Если в польской политической мысли XIX–XX веков (до 1939 года) страна рассматривалась как крупный буфер между Россией и Германией, то «Ягеллонская идея» естественно стала не только формулой восточной экспансии, но и теоретической базой для борьбы за новую «внутреннюю империю» — объединение стран Центральной и Восточной Европы под руководством Польши, известное как проект Междуморья (Intermari, Międzymorze) с федерализмом или конфедерализмом стран от Балтики до Балкан и Адриатики.
Продолжением идеи Междуморья и практическим инструментом конфронтации Польши с исторической Россией — СССР в 1930-х годах стал «прометеизм», инициированный Пилсудским (организация «Прометей»). По форме это был антиимпериалистический план разрушения СССР через поддержку максимального числа националистических и радикально-националистических движений на Украине, на Кавказе, Волге, в Туркестане и Сибири. На деле же проект представлял собой создание динамичной империи, или «империи слабости», под лидерством Польши на развалинах Советского Союза.
При этом, учитывая особую роль Германии в приходе Пилсудского к власти, ясно, что основой интеллектуального обоснования его проекта стала концепция Mitteleuropa — «Срединной Европы». Одним из её авторов был Пауль Рорбах (1869–1956), влиятельный германский политик периода Первой мировой войны, который не ради Польши, а в интересах Германии выстраивал стратегию имперской экспансии против России через отчуждение Финляндии, Польши, Прибалтики, Украины, Бессарабии, Кавказа и Туркестана. Немецкий историк доказывает, что в рамках этой идеологии и практики восточной экспансии изначальный проект Фридриха Наумана Mitteleuropa «из расплывчатого и в целом оборонительного лозунга превратился в обусловленную войной и критически необходимую для реализации наступательных планов стратегию».
Проблема заключалась лишь в замене лидера политики — мощной и ресурсно обеспеченной Германии, уставшей после войны, на значительно слабее, но не менее идеологически мотивированную Польшу. Для Польши территории бывших восточных окраин (кресов) — включающих части Латвии, Литвы, Белоруссии, Украины и Бессарабии — были не просто ресурсной базой, но и естественным «имперским наследием».
Современные польские учёные, умалчивая о немецком влиянии на этот проект, утверждают, что польский «Прометеизм» стал ответом на упадок Речи Посполитой в конце XVIII века. Эта идея «сформировалась и укрепилась за последние двести лет нашей истории… и она до сих пор остаётся актуальной… Её называли по-разному, но без сомнения это один и тот же феномен с постоянными и чёткими принципами». Его основателем считают Адама Чарторыйского — министра иностранных дел при императоре Александре I, который сначала разработал теорию федерации во главе с Польшей в составе Российской империи, а затем выступил за антирусскую федерацию под руководством Польши, раскинувшуюся от Финляндии до Кавказа. В документе польского Генерального штаба 1937 года по заданиям «Прометея» говорилось: «Прометеизм — это движение всех без исключения народов, угнетаемых Россией… призвано вызвать национальную революцию на территории СССР… «Прометей» действует на основе добровольного вступления и личной ответственности своих членов, не беря на себя политические обязательства перед национальными центрами… «Прометей» вправе проявлять национальный радикализм для создания наиболее эффективной революционной динамики. Радикально-национальные проявления не должны трактоваться как фашистские…» Известный польский историк М. Корнат подытоживает с сожалением: «Концепция Польши как «буферного и нейтрального государства» между Востоком и Западом, между СССР и Германией переоценила возможности польского государства. В 1939 году в Европе для исполнения такой роли у Польши просто не было места». Он также явно указывает на подчинённую роль «империалистической» Польши в немецких планах на Востоке: именно министр иностранных дел Польши Ю. Бек, в январе 1939 года в Берлине убеждавший Гитлера и Риббентропа заключить антисоветский союз, за что Польша должна была получить Украину и выход к Чёрному морю — стратегически важные для Третьего рейха территории, уже после раздела страны в 1939 году признался, что в союзе с Гитлером «мы бы побили Россию, а потом пасли бы Гитлеру коров на Урале».
Во время Второй мировой войны польское правительство в эмиграции продолжало, в духе «ягеллонского» наследия Пилсудского, строить планы создания «пояса безопасности» и превращения Польши в ведущую державу региона после войны. Восстановление границ 1921 года стало объединяющей идеей для поляков, поддерживающих эмиграционное правительство и подпольные структуры внутри страны. В феврале 1944 года бойцам Армии Крайовой было рекомендовано сосредоточиться на бывших восточных «окраинах» Польши и при наступлении советских войск легализоваться совместно с представителями подпольных польских администраций. Однако попытки восстаний, такие как Варшавское, обернулись кровопролитием и бессмысленными потерями.
Сегодня польский проект Междуморья уступил место более расплывчатой концепции «Центральной (Центрально-Восточной) Европы», которая напрямую восходит к германской традиции Mitteleuropa. Исследования показывают, что к середине 1990-х годов этот термин вытеснил прежний преобладающий в западной литературе образ «Восточной Европы». Аналогично тому, как турецкий термин «Южный Кавказ» намерен вытеснить из дискурса «империалистическое» Закавказье, понятие «Центральная Европа» вновь стало зоной интеллектуального влияния, в том числе и для политического класса Украины. Ему, вопреки историческим и географическим фактам, обещают (и продолжают обещать) особую «генетическую европейскость». Власти Польши в настоящее время активно применяют этот новый инструмент для формирования современной Восточной политики, обращённой к своим «кресам» — Литве, Белоруссии, Украине и Бессарабии.
Украина, Прибалтика, Закавказье были однажды принесены в жертву именно большевиками, пришедшими к власти, которые в 1918 году, подписав недолговечный Брестский мир с Германией, уступили ей и её союзникам оккупацию и жестокую экономическую эксплуатацию Украины, белорусских земель, Прибалтики, Закавказья, свой флот, репарации и контрибуцию. Это означало потерю трети территории, где проживало 56 миллионов человек, 27% сельскохозяйственных угодий, 26% железнодорожных путей, 73% производства железа и стали, а также добычи 89% каменного угля. Для Германии и СССР судьба Украины как энергетического центра угольной промышленности Центрального региона СССР имела большое значение и была воспринята с большей трагичностью, чем польская постимперская ностальгия по Украине как лучшей части кресов. На протяжении Нового времени Россия и СССР, несмотря на наличие таких промышленных центров как Ленинград, Москва и Поволжье, без энергетического, аграрного и человеческого потенциала Украины превратились по сути в «пол страны». Вторая половина же состояла из уязвимого с юга нефтяного региона Баку и устаревшего, промышленного, но энергетически слабого Урала.
И сегодня, учитывая развязанную коллективным Западом агрессию и использование Украины в качестве «прокси»-инструмента, становится очевидно, что давние угрозы, пусть и в обновлённом виде, никуда не исчезли.
